Leur
Сны мне чаще всего снятся довольно необычные – тому, думаю, виной мое тотальное увлечение композицией да архитектоникой; даже опускаясь в темную пелену кажущегося отдыха, мое измученное литературными мытарствами подсознание оставляет за собой право размышлять да перетасовывать карты судеб моих персонажей.
Мне иногда кажется, что во сне я превращаюсь в некую бесполую сущность, которая сидит в пустом кинотеатре и смотрит бесконечные фильмы, без малейшей возможности выйти или выключить экран. При этом не могу сказать, что мне в самом деле снится, что я и есть Человек-В-Кинотеатре – это уже скорее сознательная абстракция; но сны мои в самом деле начинаются и заканчиваются титрами. В них есть актеры и режиссеры, и порою я даже запоминаю их фамилии, есть камеры и свет; это могут триллеры и мультфильмы, мелодрамы и трагедии, новаторское искусство и черно-белое немое кино, но почти всегда это только фильм, который, увы, неизменно заканчивается.
Иногда моему Человеку-В-Кинотеатре дают передышку, и тогда он сидит в пустом полутемном здании и читает книги. Это весьма неординарное ощущение – читать книгу во сне; ощущение не столько зрительное, не столько осязательное, сколько ощущение разума и лениво перетекающих мыслей. Думаю, если бы я научилась записывать тексты, которые читал Человек-В-Кинотеатре, я быстро стала бы если не знаменитым, то по крайней мере оригинальным писателем – но от текста остается лишь неопределенное ощущение сюжета (зачастую весьма условного и размытого), впечатление от формы слов да пара удачных метафор.
Далеко не всегда Человеку-В-Кинотеатре нравится то, что он читает или смотрит; он никогда не радуется вместе с героями, не проливает скупых слез, не жует попкорн. Он просто есть – сидит в темноте и наблюдает за суетой придуманных жизней.
А вот я сама себе почти не снюсь. Несколько снов в год непристойного содержания, несколько глубоко символичных, фантасмогоричных, странных снов в жизнь – я сочла бы их вещими, если бы они не были так стойко нереальны.
Думаю, если уложить все это в сознании, станет понятно, чем мне запоминались преследовавшие меня на этой неделе сны.
В ночь на двадцать девятое июля мне приснилось, что я думаю.
Не то чтобы это такое уж необычное впечатление – я довольно часто думаю, но теперь это было все содержание сна: мысли, размышления и фантазии. Я думала о своей книжке, о "Связке", и о том, как мне следует развить идею, и о том, как лучше организовать текст. Потом я вспомнила, что сплю, и всерьез расстроилась: проснусь и забуду половину, вот незадача. Но половина от большего количества наверняка больше, чем половина от меньшего, решила я, и продолжила думать; и лишь тогда неосязаемую и неощутимую тьму разрезал светлый луч видеоряда. Это было тоже в некотором роде кино, но в этом кинотеатре я была не зрителем, но режиссером; и лишь когда создаваемый "фильм" был доведен моим (под?)сознанием почти до совершенства, мне было высочайше дозволено проснуться.
Только тогда я сообразила удивиться. Впрочем, мне нередко снились довольно странные сны, поэтому я поскорее записала его в блокнотик – и быт проглотил меня, не пережевывая.
В ночь на тридцатое июля мне вновь приснилось, что я думаю. Здесь уместнее всего проводить параллели с Менделеевым, которому, как принято считать, его знаменитая Периодическая Таблица явилась во сне. Я во сне решала задачу последних лет четырех, которая заключалась в попытках преобразовать до мелочи проработанную идею в некоторое подобие литературного творения; и условия-"дано" сложились наконец в моем (под?)сознании в некое подобие цельной картинки. Радостно перекатывающиеся в голове мысли весело закружились хороводом. Я проснулась в на редкость хорошем расположении духа, записала из схемы то, что смогла вспомнить, подумала: "Что за замечательная штука эти сны!" – и пошла варить овсяную кашу. Впрочем, нельзя сказать, что эта неожиданная перемена программы в моем сновидческом кинотеатре нисколько меня не удивила.
Тем временем настала ночь на тридцать первое июля – и мне вновь снилось, что я думаю, на этот раз – над вопросом организации одного куска, который, совершенно неожиданно для меня, оказался невероятно сложным. И кусок сложился вдруг именно так, как я хотела бы, чтобы он сложился. Мысли в темноте ликовали и, кажется, начинали распивать шампанское. А я вдруг вспомнила, что сплю. Мысли разочаровались, шампанское бахнуло в потолок в гробовой тишине. (Иногда удержаться от художественных преувеличений совершенно выше моих сил. – позднее примечание). Как бы мне не забыть эту замечательную мысль, - подумала я… и проснулась.
Невозможно передать состояние человека, резко проснувшегося в 03:16 ночи оттого, что во сне он решил проснуться.
Вообще-то блокнот для записей и ручка лежат в комнате на столе, но мое (под?)сознание этого, видимо, не знало, поэтому прошлепало на кухню, вытащило салфетки и строчило на них что-то в полусонном бреду, после чего положило записи на видное место и отправилось спать. Правильно сделало, молодец.
(Я долго сомневалась, стоит ли считать подобные походы лунатизмом, но остановилась на версии, что это скорее бунт утомленного разума, который не желал просыпаться целиком: по крайней мере, я достаточно хорошо помню происходившее и даже то, как толстая рыжая задница Кот пыталась поиграть с завязками моей ночной рубахи; да и мало ли какие загадочные и необъяснимые вещи творят люди спросонья!)
Утром я с немалым удивлением обнаружила записи… в микроволновке. Что ж, мое (под?)сознание было право: микроволновка – весьма и весьма видное место!.. Надо заметить, что записи на белоснежных тонких салфетках, выполненные ярким красным маркером для дисков, смотрятся очень выигрышно. Расшифровать их, к сожалению, не представляется возможным: в темноте я явно обладала талантом в написании загадочных иероглифов, а при свете не обладала талантом их прочтения. Опознанию поддаются буквы "в" и иногда "а" – я пишу ее печатную, - все остальное сливается в единый фон кривых букв, написанных поверх друг друга в три слоя и перемежаемых красными кляксами.
Только теперь настал подходящий момент всерьез задуматься. Я искренне надеялась, что на следующую ночь мне не приснится решение для сцены ритуального убийства какого-нибудь персонажа и на всякий случай длительно медитировала на блокнот, лежащий на столике. Но потом яростно заорал Кот, прервав мои размышления – пришлось идти и вызволять его из добровольного заточения: он, глупая скотина, научился запирать себя в туалете.
К счастью, ритуальное убийство мне не приснилось; я вообще слабо помню, что мне снилось в ночь на первое августа.
Я проснулась рано утром и долго лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок. Только теперь я поняла, что в этих снах тревожило меня больше всего.
Нет, это была не странность восприятия, не отсутствие звуков или видеоряда, не четкое ощущение мысли и даже не сам факт того, что я думала во сне.
Больше всего меня потрясало то, что во сне думала я.
Я уже говорила однажды, что почти никогда себе не снюсь – и это, наверное, правильно. Говорят, именно во сне проявляется наша природа; если это так, то по природе я – отстраненный наблюдатель. Мне привычнее стоять и глазеть по сторонам, записывать удачные фразы, тащить яркие моменты в гнездышко услужливой памяти, и только изредка шептать себе под нос: А неплохо выходит.
Я – третье лицо. Может, потому так плохо получается у меня моя экспериментальная "Связка" – из-за фатальной неспособности справиться с первым лицом? И что тогда – удалить все, начать заново, перекроить существующие куски, чтобы они стали немного неличными? Или – сражаться с нелюбимым первым лицом, учиться, набивать шишки – что, как ни крути, тоже интересно (я всегда любила прыгать выше головы)?
Я – третье лицо… Человек-В-Кинотеатре. Не знаю, хорошо это или плохо – не уверена, что подобные вещи подчиняются такой классификации. Наблюдатель, при-видение, застывшее немым изваянием на краю картины – его и не заметит никто, хотя именно его глазами мы и можем смотреть на все остальное…
Потом, когда я буду пересказывать-перерисовывать увиденное, на первый план выйдут яркие детали, преломленные сквозь линзу сорочьего зрения, и нарисованная мною картинка будет, видимо, заметно отличаться от реально бывшей – надо отметить, это наверняка происходит и сейчас. Я редко когда вру специально (только по особой страшной необходимости), но частенько несколько приукрашаю действительность, превращая бледно-коричневатый негатив в цветные, плотно подогнанные стекла витража, заметно искажающие действительность. Не самое лучшее свойство характера, но оно, видимо, уже неотъемлемое, базовое свойство моей личности; сомневаюсь, что я смогла бы от него избавиться, даже если бы хотела. Но, что характерно, я и не хочу.
Человек-В-Кинотеатре. Ну что ж. Даже если жизнь вокруг меня – Кинотеатр, я не жалуюсь: по крайней мере, иногда в нем показывают неплохие фильмы.

@темы: творчество, сны